ЗИМНИЕ ОБОРОТНИ
Р.ПАЛЫЧ
ЗИМНИЕ ОБОРОТНИ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «РЕГРЕСС»
Жил-был аэропорт Шереметьево. Он и сейчас живет и модернизируется, но поскольку эта история уже в прошлом, он тогда жил-был. Рядом жила-была деревня «Клязьма», тоже ныне здравствующая, как и дед Кузьма, ее обитатель.
Жила-была дорога, опоясывающая аэропорт и пробегающая рядом с деревней «Клязьмой», а рядом — и это самое главное — жил-был лес.
Дед Кузьма любил сказки, самые разные, любых времен и народов. Еще дед любил зимой собирать хворост в лесу, хотя хворост этот ему и его семье был абсолютно не нужен: на дворе был 20-й век, его предпоследнее десятилетие. Собранный хворост дед пускал на костер на заснеженной поляне; особенно ему нравилось разводить костерок вечером, когда в лесу тихо и темно.
Еще любил дед, посидев вечером у костра, пройтись по освещенной яркими фонарями пустой дороге до здания внутренних авиалиний и зайти в круглосуточный буфет на втором этаже. Там он долго пил чай и наблюдал прилеты и отлеты, и прочую суету.
Деревню дед Кузьма не любил, но и не недолюбливал, он вообще о ней не думал — он там жил.
А недавней зимой дед пережил непонятную сказку-быль. И что в ней было « намеком, а что добру молодцу уроком», он до сих пор не знает.
А знает он только, что, если бы не он, то трудно и предположить, что было бы…
*************
Дело было в среду, но для деда Кузьмы дни недели значения не имели уже давно. Для него не существовало ни будней, ни выходных: все дни тянулись цепочкой, звено прикладывалось к звену, и дед мало думал о том, что какое-нибудь будет-таки последним.
Три с лишним часа дед бродил по лесу, аккуратно обламывал сухие ветки, не трогал те, что дадут листья по весне, и думал, что февраль нынче снежный, но недели через две снег станет тяжелеть, и ветер запахнет весной. Но до настоящей весны было еще ой как далеко, и дед тихо шел к своей излюбленной поляне, стараясь, чтобы снег не сыпался в валенки.
Над лесом часто шумели самолеты, прозванные дедом «крылатыми сосисками», или раздавался их дикий свист, когда они грели двигатели на земле — на этот случай дед подобрал определение «соловьи-разбойники».
Почти совсем стемнело, когда Кузьма добрел до своей поляны. Он утоптал уже припорошенное снегом старое костровище, стряхнул варежкой снежок с небольшого бревнышка рядом и, подобрав под зад побольше складок тулупа, сел. Пока он разжигал костер, темнота окончательно замуровала лес, а когда огонь разгорелся ярко, то стало казаться, что рядом вовсе и нет аэропорта, дороги, деревни, что есть один лес, и он бесконечен.
Только шум самолетов противоречил этому.
Огонь освещал его лицо, круглое и безбородое, с чуть крючковатым носом, с глазами хитро-веселыми оттого, что «в деревне сейчас смотрят телевизор, хоккей какой-нибудь, или идут в кино, или пьют всякую дрянь», а он тут сидит один и ему не скучно.
Дед медленно курил свою заветную «Приму» и представлял, как он сегодня пойдет по давно проложенному маршруту в буфет, будет пить чай, а завтра затопит баньку, а потом…
Такие мысли Кузьмы, самого похожего на старичков из сказок, прервал шорох бегущего зверя, и появился первый, кроме Кузьмы, из героев этой истории.
Кузьма не испугался, когда услышал бегущего зверя.
«Волков и медведей тут еще при Долгоруком извели»,- с усмешкой подумал дед, хотя и не знал, входила ли когда-нибудь эта местность во владения князя Юрия.
Зверь остановился за спиной. Дед повернулся и оказался нос к носу с лопоухим барбосом, державшим в зубах кусок толстой ветки.
Пес, скосив глаза на деда, обошел его и, мотнув головой, подбросил дровишку в костер.
Я подумал, что нехорошо греться от чужих трудов.- сказал пес и сел.- Добрый вечер.
Старик любил сказки, это правда. Однако он почувствовал, как леденеет пониже ребер, и примерзают к валенкам ступни. Единственное, что он смог сделать — это переступить ногами без всякой для себя пользы.
Не сучите валенками ,- попросил пес ,- и успокойтесь. Сейчас еще наши ребята подойдут, будьте готовы. Это вам почище любой сказки будет, — пес почесал за ухом. — Будь готов! Всегда готов!
Дед, наконец, шумно выдохнул. По дружелюбным глазам барбоса он понял, что кто бы ни были эти «наши ребята», они не сделают ему ничего плохого. Ему даже показалось, что что-то подобное уже было с ним, потом это скудное чувство сменилось подозрением, что что-то подобное он, вроде, читал, а немного погодя он и вовсе решил не пытаться понять происходящее и стал ждать продолжения.
Гораздо важнее было нарастающее в нем захватывающее чувство исполнения непонятного, но очень сильного желания. Дед даже расправил плечи и взглянул барбосу прямо в глаза.
У вас на лице написано «Благодарю тебя, Господи!» — с симпатией сказал пес. — Поостерегитесь, однако, — он втянул носом воздух. — Не все в этом лесу, как в хорошей сказке. Пахнет тоскливой тревогой. Не могу понять пока, что это значит.
— А давно вы, уважаемый, в этом лесу? — в тон барбосу спросил Кузьма и добавил словами кинолитературных старцев: — И кто такие будут «ваши ребята»?
— А это вы сами узнаете. — ответил пес: — Захотят — расскажут, не захотят — просто так увидите, но без рассказа картина будет неполной. Ни хрена без рассказа не поймете. С рассказом тоже мало уясните, но будет интереснее.
Пес опять повел носом: — Тоска какая-то завелась в лесу, как-то не по себе даже, б-р-р-р-р какой-то одолевает. А в лесу мы, с определенными интервалами, появились в начале зимы, как снегу подвалило.- Пес чихнул — фсхи!- справо-налево.
— Будьте здоровы!
— Я здоров. А чихаю не от простуды. Это целая история, которую я вам как-нибудь расскажу. Позже. Слышите, шуршит? Направление движения — к нам. Это пень с «медным всадником» шпарят.
Из темноты, перебирая по-крабьи корнями и взбивая снег, выкатился пень. На пне стоял металлический бюст: голова, подрезанные плечи-крылья и грудь треугольником. Покачнувшись, бюст застыл на пне.
Слушай, вездеход, ты кончай носиться как по тундре,- сказал, будто прозвякал железками в ведре, бюст:- Я ведь не в седле, могу и кувыркнуться.
Твоей чугунной башке все равно ничего не будет,- пень сипел через многочисленные трещины:- хоть об дуб долбанись…
Ты мне, краб недоваренный, наш симбиоз не нарушай.- брякал пень.
Симбиоз, он обоим на пользу должен быть.- шипел пень.- Я тебя таскаю, а толку в тебе для меня, как в булыжнике…
Пень только сейчас заметил деда. Бюст тоже шевельнул в его сторону металлическими глазами.
Да это хворостороб!- сказал пень:- В узбекской земле хлопкоробы, у нас тут кукурузоробы и хлеборобы, и вот еще хворостороб появился. Здравствуй, дедушка, давно тебя знаем. Пес-то недаром, оказывается, нас сюда позвал, знал, что здесь будешь.
Он народному хозяйству пользу не приносит, хворост сам жгет,-дребезжал бюст.
Он уже свою пользу принес, маховик ты недоточенный.- ответил Пень бюсту.- Он, наверное, на пенсии?
Дед кивнул.
Вот. И заткнись, а то сбрыкну,- пень шевельнулся. Бюст угрюмо замолчал. Пень сопел и никак не мог отдышаться:-Уморился…Носились с чугунком по дороге, пока не обалдели…Машин нет, благодать…Километров сорок в час выжал…
А то и пятьдесят,- не выдержал бюст.- Я тебе инерции подбавлял своим весом, без меня ты хуже велосипеда каракатишь.
А башкой в снег не хочеш? Инерцию он мне подбавлял!- пень злился только для виду:- Ты, может, когда на пъедестале приклеенный стоял, тогда инерцию имел…Таскаю тебя из жалости, скульптура ты недоношенная…
Я для тебя как перископ у подлодки, далеко ты со своим ростом углядишь?
Фсхи!!!- чихнул пес, и этим перепалку прекратил.
Дед Кузьма на этот раз не стал желать здоровья, чтобы не обидеть пса. Только сейчас, окончательно придя в себя и поверив в происходящее, он понял, как необычно и даже нелепо все, что происходит вокруг. Свет от костра, странные фигуры, среди них он сам, и дальше — непроглядная стена темного леса. И теперь уж дед решил выяснить все до конца.
Вот, дорогие, мне говорил пес, — дед посмотрел на барбоса: не грубо ли он его псом назвал. Пес согласно кивнул, мол, все правильно, продолжайте.., — он говорил, что у вас у каждого есть своя история.
Пес не врет.- прохрипел пень.
Заливает иногда, но сейчас правду режет.- согласился и бюст.
А раз так, — сказал дед Кузьма, переходя почему-то на былинный слог,- поведайте мне, люди…то есть..ну да, люди добрые, что с вами было-то приключилося.- Дед и сам понял, что переборщил. Поэтому он сказал коротко:- Извините…
Ничего, баян вы наш напевный.- подтрунил пес.- Да и уж расскажем, вам, старче, декамерон-иллиадушку нашу-то… Я началушко положуточки… Тьфу, занесло! Я вам эту встречу подготовил, я и начну первымю- Пес наморщил лоб:- Нет, точно тревогой тянет, ребята… Ну ладно, после разберемся, а сейчас слушайте, пожилой человек. Эти-то мою историю знают, как и я их… Слушайте. Пень, стряхни «медного всадника» поближе к огню, а сам пошарь в лесу хворосту. Дедушкин прогорит скоро.
Пень дернулся так резко, что бюст, сотворив кувырок в воздухе, влип талией рядом с костром.
Тренировка,- пояснил пень и зарыхлил снег в темноту.
Пес пилег у огня, помолчал немного и начал:
Хоть вы, дедушка, как пить дать не читаете журнал «Здоровье» — не могу не порадоваться за вас — все-таки вы, наверное, знаете, что чихают люди по многим причинам. Чаще всего от простуды, иногда от случайного свербения в носу, нередко от солнца. Меня, как ученого, интересовал…
Как это — как ученого? — спросил дед , и понял, что сплоховал.
Неужели до сих пор не ясно?- огорчился пес. — Не всегда же мы были собаками, пнями да бюстами!
Извините…
Ладно… Продолжаю. Меня интересовал совсем иной род чиха, тот, что звучит в подтверждение чьих-нибудь слов — «фсхи — правда». Феноменом правдивого чиха я занялся давно. Еще зеленым юношей, в школе для особо одаренных математическим уклоном. Я заметил, что наш учитель физики, вечно шмыгающий носом, чихает лишь тогда, когда рассуждения учеников были правильными. Причем сам он иногда не соглашался с нашими выводами, но если эти выводы подтверждались помимо его воли тихим чихом, то они в конце концов оказывались правильными.
Во время учебы в физтехе — в близлежащем городе Долгопрудном — я занимался проблемой факультативно, так как было бы глупостью предполагать, что мои наставники всерьез ее могут воспринять. В свободное время я посещал концерты чтецов, лекции в жэках, домах культуры, красных уголках — все равно какие.
Надо сказать, меня иногда страшно огорчало, что во время чтения великих произведений литературы, в том числе и нашей, чихали сравнительно редко. Однажды меня бросило в холодный пот на неофициальной лекции по внеземным цивилизациям… Слыхали, небось?
Кто ж не слыхал? — сказал дед. — Но вы продолжайте…
…на лекции по внеземным цивилизациям, когда два талантливых сотрудника одной из кафедр института чихали почти безостановочно, мешая лектору. Правда, оба они потом сели на бюллетень, но мне все равно было еще долго жутковато.
Физтех я закончил, поступил в одтн НИИ, работал там несколько лет, но проблемой чихов продолжал заниматься.
Подолгу простаивал я и у газетных стендов, дожидаясь чихов. И чихали, действительно чихали. Но не часто, примерно каждый третий. Больше всего меня огорчала невозможность классификации чихов. Каждый чих крайне индивидуален — фсхи-правда! — у них нет, скажем, молекулярного веса, и никакую таблицу наподобие менделеевской не составишь даже во сне.
Вобщем, я так и не достиг желаемого. Правда, мне пришла в голову мысль о создании аппарата, раздражителя правдивости, так сказать, свербителя носовой истины… Но я теоретик, а обращаться к прикладникам не мог — сочли бы за идиота. Тогда я решил перейти на собак, они более чуткие, недаром говорят, собака хорошего человека всегда чует… Завел себе барбоса, точно такого, как я сейчас. Ходил с ним по улицам и спрашивал у него, указывая на прохожего: Хороший человек, правда? Добрый? Умный?
Иногда он чихал, но иногда смотрел на меня, будто говорил: ты что, дурак что ли? Показал ему всех своих друзей и пару подруг. На кого он чихал, на кого нет — неважно.
Только однажды случилось вот что. Шли мы как всегда по улице… Только я решил спросить его о показавшемся моем знакомом профессоре, как он — пес — сам говорит: сильный ученый, правда? А я чихнул, и понял, что смотрю сам на себя снизу вверх и помахиваю хвостом. А бывший я стоит с глупым выражением лица. Тогда я подумал: что мне за этим дураком на веревке ходить? Рванулся и убежал.
Решил жить в лесу и кормиться в деревне какой-нибудь, потихоньку. Ошейник я быстро сорвал, сам ведь когда-то одевал его на себя… то есть еще не на себя… Этот лес выбрал случайно, но очень этому рад — встретился здесь с хорошими ребятами, а теперь вот с вами познакомился…
Что-то пень долго путешествует, хворосту на один заброс осталось…Простите, что я так недетально. Многое опустил, но мне, право слово, мешает этот тревожный запах…
Бюст задремал, разомлел у огня, даже немного закоптился. Дед не знал, что сказать, да и кто бы знал на его месте.
Над лесом прошумел самолет. Бюст проснулся.
Москва-Дели,- сказал он. — Значит, заполночь уже. И не заметили, как время пролетело. А где пень?
Что-то дружок ваш долго…- сказал дед. — Хворосту в лесу полно.
Тссс!!! — вскочил пес.- Бежит, и нехорошо бежит.
На поляну в круг света ворвался пень. Двумя корнями потоньше он держал над собой пук хвороста. Пень дрожал.
Что дрожишь, осьминог лесной? — спросил бюст.
А встретил…- пень тяжело дышал,- над овражком… Стоит фигура… темно — не видно как следует… играет на контрабасе — жутко…
Пес напрягся. Шерсть поднялась дыбом, защелкала электричеством. Он оскалился.
Чувствовал же! — яростно прорычал оню — Гадостью какой-то весь день тянуло. Что за мразь!?
Фигура… с контрабасом… режет такие звуки, что корни отваливаются. Во фраке, кажется. Темно ведь, не разглядел. Страшно стало. Бегал вокруг, а он все играет свою жуть…
Я, как испуг стал проходить, решил его проверить… Разбежался и вдарил ему по ногам… Он даже не дернулся, словно я в бетонную плиту долбанул… Играет…по колено в снегу…
Молодец, что хворост не бросилю — заметил бюст- Подбрось-ка… Стало быть, не статуя… Играет… Я-то знаю — не статуя он… Не бывает статуй с контрабасами. С веслом бывают очень даже ничего… Которые девушки. А с контрабасом не бывает.
Пес был вне себя.
Дедушка, идите домойю- сказал он нервно.- Это может оказаться не для вашего организма. Выходите на дорогу и идите домой только по дороге. Не одна эта дрянь тут, я чую. Мы до утра покараулим, видать, тварь эта не очень подвижна… Утром все вместе разберемся.
Ну уж нет! — разозлился дед Кузьма._ Если уж я с вами поначалу кондрашкой не осчастливился, то теперь уж ничего со мной не будет… Я на фронте такого повидал, что и в книгах не найдете.
То на фронтею- возразил пес. Он был весь как под током.- Там люди, плохие и хорошие, свои и враги… А здесь еще неизвествно что… Недаром от этого жутью тянет. Идите, прошу вас, без вас нам, чувствую, все равно не обойтись, но пока идите домой… Эх не спать мне в эту ночь… Встретимся завтра, как светать начнет, на этой же поляне.
Да и мне не спать уж… — сказал дед. — Ладно, вижу, что не обманете. Но только знайте, я не испугался…
Знаем, — сказал вдруг очень серьезно бюст, — нас не обманешь… Страшно тебе стало, но не испугался. Ты, дед, нас не уверяй. Мы и так видим, что ты смелый. Иди и постарайся выспаться, хотя после такого дня спать…
Дед ушел нехотя. Ему не хотелось бросать своих новых друзей. Друзей ли? Да, думал дед. Теперь нам много вместе бывать. Но узнать об этом никто не должен. Дед шел по ярко освещенной дороге в свою деревню. Кто там в еще в лесу завелся?- думал он. Лес темнел не добро. Дед был уверен, что эти трое его не обманут и завтра они снова встретятся. То есть уже сегодня. К тому же он еще не слышал истории пня и бюста. Да и видно, нелегкое им всем предстоит дело… Нет, не спать ему в эту ночь…
Дед Кузьма встал задолго до позднего февральского рассвета. Домашние еще спали. Ночью дед не спал, а лишь иногда проваливался в сон, но тут же открывал глаза. Неизвестно, что им там предстояло, поэтому дед собирался как на бой. Почистил и подмазал давнюю свою двустволку, много лет лежавшую без дела — дед не любил охоты -набил патронтаж патронами с «жиганами» и подпоясался им потуже полушубка. Когда он вышел за калитку, было еще темно, только сугробы у забора слегка белели, да шел пар от его дыхания. Поправив поудобнее на плече ружье, дед пошел звенящей дорогой к лесу.
… Пес на поляне давно почуял деда, но ничего не сказал своим приятелям. Костер горел тускло в начинающемся рассвете, не имел уже ночной притягательной силы. Дед, раздвигая ветки, вышел на поляну.
Партизаны!!!, — заскрипел в притворном испуге бюст.- Спасайся!!!
Пень вздрогнул, осыпав снег с корней.
Заткнись! — сказал он. — Дело серьезное, а ты балагуришь…
Утро вам доброе, — сказал дед и сел на бревнышко. — Ну что?
Пес, несмотря на бессонную ночь, был бодр.
Зря вы огнестрельное взяли. Тут вообще никакое оружие не поможет, -сказал он. — Эти твари…
Твари?- спросил дедю — Их много?
Двое, — спокойно сказал пес. — Один во фраке с контрабасом, другой совершенно голый — Апполон… Им не страшны удары, укусы, даже огонь, хоть и холодные они… Нам придется придумывать что-нибудь другое… Они почти не передвигаются…
Да расскажите же, елки-палки, что это за оборотни такие?
Пес резко взглянул на деда.
А, пожалуй… Я не подумал об этом… хотя мы ведь тоже своего рода оборотни.
Вы не оборотни, — не согласился дед. — Вы, конечно не оборотни… Скорее, лешие вы, причем симпатичные. Но и не лешие… Только не оборотни, хотя я в жизни не видал ни тех, ни этих. Сам я должен взглянуть.
Пошли, — сказал пес.
А меня снова у костра оставите? — обиделся бюст, и пояснил, обращаясь к деду: — Ты, дед, как ушел, эти пошли смотреть, а меня оставили совсем у костра. Да еще хвороста подбросили. Хорошо, что я метал жаростойкий… Ну и накалился я — аж до малинового цвета… Пень потом об меня корень обжег,- злорадно сказал он. — Насилу остыл…
Дедушка, помогите, — сказал пес.
Дед с псом с трудом — пес плечом, дед руками — взгромоздили бюст на пня. Пень для виду крякнул, но дед уже понял, как силен был этот корнистый.
Далеко идти-то? — спросил дед.
Сначала к музыканту пойдем,- просипел пень.- Твоим, дедуля, шагом минут двадцать шагать. У овражка он.
Знаю место,- кивнул дед, — по такому снегу все полчаса будут.
Пошли, робингуды, — усмехнулся пес, и они двинулись. Пень шел пружинисто, как на рессорах, чтобы резким движением бюста не свалить. Тот довольно ловко балансировал на спиленной поверхности.
Пока идем, давайте-ка расскажите кто из вас, свою историю,- попросил дед.- Короче и путь будет.
Давай, чугунок, — посоветовал пенью — Мне сразу и рассказывать, и тебя на хребте переть неудобно.
Да уж ты, пожалуй, дыши глубже и молчи,- согласился бюст. — Моя-то история чем-то похожа на псовую, только совершенно другая. — бюст собрался с мыслями. — Сам-то я жил, а может и сейчас живу — кто его знает? — не в этом районе страны. Но родился здесь. Работал в Сибири на всяких стройках крупных сварщиком. Хорошо работал, да и наверное сейчас не хуже где-нибудь вкалываю. И так как хорошо я работал, лучше всех, если честно,- не выдержал и заврался бюст… Пень недобро засипел.-
Нормально, скажем, работал, за это был награжден дважды героем соцтруда. Тут я очень благодарен моим опытным старшим товарищам, бригадиру Семену Никола…
Прервись,- улыбаясь сказал пес?- не для телевидения выступаешь.
Бюст осекся и продолжил уже нормальным, если можно назвать нормальным жестяной скрежет, голосом: — Да. Ну вы, небось, знаете, что у нас дважды героям соцтруда ставят бюст на родине героя? Ясно, знаете… И мне решили поставить тут в поселке рядом с аэропортом, где я родился…
На аэродроме родился? — спросил пень.
Это он для тебя, дед, — объяснил бюст.- Он уже так шутил, когда я ему рассказывал.
Пень полнял, что побит, и больше не встревал.
Решили, стало быть, поставить мне бюст при жизни…
И поставили…- бюст продолжил фразу железным матом. В этои месте он всегда злился. — Прямо перед магазином… Ничего еще было, когда я просто бюстом был, меня тогда ничего не волновало… Но пришло мне в голову посмотреть на собственный памятник при жизни. И взял я в Сибири отпуск. И приехал.- бюст явно переживал.- В родные места… Приехал, значит, и сразу к статуе своей…- тут бюст надолго замолчал.
Ему не мешали. Шли молча по тихому лесу. Снег был глубокий, пень как катер раздвигал его на две стороны.
-…Приехал,- наконец совладал с собой бюст. — Бюст мне очень понравился, — оживился он,- отличный бюст, чего греха таить… Ходил я вокруг него, грудь колесом, три дня. Все три дня поил скульптора Колю. До того, что у нас глаза совсем заплыли. А потом решил возвращаться на стройку, женщина там у меня.
Бюст снова замолк, на этот раз надолго.
Перед отъездом пришел взглянуть на себя еще раз. И взглянул… Лучше бы не глядел, а может и не лучше… Посмотрел я на себя и пошел на автобус, чтоб в Москву на вокзал… Я-то пошел, но я-то остался… То есть он пошел, а я… Ну, вобщем, примерно как у пса все было. Он — я -ушел, а я — он — на пьедестале остался.
Ух, тоска начилась… К магазину спиной, мужики в магазин, пример наш трудовой, говорят… А мне каково? Да и стоять противно — ни рук, ни ног! То есть выпить-то мне, бронзовому..
Хм! — издал пень.
Бронзовому!!! Не хотелось уже, потому что железный, как во мне алкоголь раствориться? Но обидно было — жуть…Смотрю ко мне бежит паук громадный какой-то…
Я тебе за паука-то…- начал пень…
Да уймись ты! — рявкнул пес.
Несется прямо ко мне… Остановился и смотрит. Я вижу — пень… Живой! Ну, думаю, он из одной со мной бочки. И говорю: здорово, корневище, помог бы… Тот сразу понял, что надо делать… Умная он древесина… Откаракатил метров на двадцать, разбежался — и как долбанется в постамент-то мой! Сила у него — эге-ге, скорость, что твой автомобиль… Кувырнулся я и прямо не него… Ох и понеслись мы ночью по дороге — километров семьдесят в час, да, пень?
Похоже, — согласился отходчивый пень.
Вот, собственно и все, дед.- заключил бюст.- Ночью мы по дороге носились, днем в лесу мотались, там и пса встретили. Так что мы почти одинаково в лесу появились.
Я уже говорил, что с различным интервалом,- сказал пес.
Ага.- сказал бюст.- А теперь вод эти гадины нам лес портят. Я ведь их, как и ты, не видел еще. Лучше один раз увидеть…
Лучше бы совсем не видеть,- прервал его пес.- Теперь тихо, на всякий случай… Подходим.
Чего там «тихо»? — занервничал пень.- В них хоть из пушки…
Тише…- пес принюхивался… Он проскочил под ветками дерева и застыл в нескольких шагах от идущих.
Вот он.- медленно с ненавистью сказал пес.
Прямо у ног пса начинался небольшой лесной овражек метров в семь-восемь шириной. В свете пасмурного утра были видны редкие деревья, стоявшие по его краям, и кусты на скатах. На противоположном краю между деревьями стояла фигура.
Это было высокое тучное тело во фраке. Одной рукой тело держало контрабас за гриф, в другой застыл длинный смычок. Массивная голова с закрытыми глазами , толстым носом и отвислыми складками щек была еле заметно наклонена набок. Ноги по колено и нижняя часть контрабаса находились в снегу, как залитые цементом. Неожиданно смычок лег на струны, правая рука фигуры дернулась как у марионетки и над оврагом прозвучал тягучий, ледяной, как будто вытягивающий жилы голос контрабаса:
Тру-ру-ру-ру-ру-руууууу…
С Дерева рядом с фигурой рухнула мощная ветвь, всплеснув снегом. Фигура не шелохнулась. Рука со смычком снова была в исходной позиции.
У деда перехватило дыхание. Ладони увлажнились. Сейчас упаду, подумал дед Кузьма, но устоял. Его отпустило. Он глубоко вдохнул и с удовольствием, поняв что жив, выдохнул.
Прихватило?- спросил пес. — Нас с первого раза тоже трясло. Ну и звук… Я не могу смотреть на это чудовище, выть хочется… Вы заметили, что ветка свалилась? Тут вокруг него уже много таких обломков валяется. Даже старые деревья не выдерживают, а поросль и вовсе загнулась, почернела даже.
Я же говорил — корни отваливаются, — просипел за спиной деда пень и спросил у бюста:- А тебе как, чугунок?
Если бы не бронзовые веки, глаза выпали бы,- прошептал бюст.- Слушайте, а может он, это, с самолета свалился?
Тогда и самолет где-нибудь рядом ищи, — мрачно пошутил пес.- Нет, такие из самолетов не выпадают…
Дед снял двустволку, сломил ее и заслал по патрону в каждый ствол. Ружье щелкнуло. Дед встал поудобнее.
Не поможет, — сказал пес, — не человек это…
Надо проверить… Пусть хоть высшую меру дают,- пробормотал дед Кузьма.
Когда смычок вновь дернулся к струнам, дед навскид дважды бабахнул… Стая ворон поднялась в воздух.
И эти налетели, — зашипел пень.- Падали ждут, чернокрылые суки…
Дед стрелял точно, хоть давно и не практиковался. На лбу фигуры прилипли две сплющенные пули. Повисев, они упали в снег, даже не оставив во лбу вмятинок. И в тот же миг снова раздалось:
Тру-ру-ру-ру-ру-рууууу…
Рядом, как подкошенное, упало тоненькое деревце. Его ветки скрючились и почернели.
Так он мне весь лес повалит,- прошептал дед.- Что делать?
Думать.- сказал пес.- Он сейчас надолго замолк. Мы уже проследили, он так постоянно: пару раз резанет, потом часа три-четыре стоит… Так что за день много лесу не повалит, но если неделю-другую здесь пробудет, то таких дров наломает… Что-то мне напоминает эта его вонючая музыка,- пес пропел под нос — тру-ру-ру-ру-ру-руууу.- А, точно! Слушайте: за-слу-жен-ный-ар-тииииист! А?
Это ты загнул,- бюст смотрел широко раскрытыми глазами поверх деревьев.- Мало ли что на это тру-ру-ру спеть можно… Пошли смотреть второго и — приободрись!- он снова возвращался к бахвальству.- Где наша не пропадала…
Еще ведь и второй, мать честная, — деду снова стало страшною- Ну и напасть…
Тот хоть лес не портит,- засипел пень, — но тоже сволочь немалая… До него отсюда еще дальше переть. Он там у самой дороги расположился, голышок наш… Там лес клином к деревне выходит, знаешь?
Как не знать, когда моя деревня это…
Там он и есть, поближе к дороге устроился,- пень был золю- Ничего, найдем управу.
Пойдемте-ка назад на полянку,- устало сказал дед.- Передохнуть надо, устал я что-то…
Они шли тем же путем, теперь уже без разговоров. Никому не хотелось говорить. По пути дед автоматически набирал хворост, который им и пригодился на поляне.
… Костер снова горел, но днем он казался жалким. Пес грелся то одним боком, то другим. Дед держал над костром руки и угрюмо молчал. Иногда его губы беззвучно шевелились; глаза глядели отчужденно на огонь. Потом дед Кузьма стряхнул оцепенение и посмотрел на пня. Пень понял без слов — его очередь рассказывать.Он переступил корнями, бюст покачнулся и сказал:
Осторожнее ты… Хоть предупреждай…
Моя история совсем непонятная,- пень не обратил никакого внимания на брюзжание бюста.- Я сам из Москвы, но это не важно. Кеи был — тоже неважно. Была у меня жена, это уже важнее. И ждали мы ребенка — это самое важное… И когда до рождения оставалось месяца полтора, оно и случилось.
Легли мы спать. Жена уснула, я ворочался, не спал… Долго не спал, а когда стал задремывать вдруг слышу странный звук, как буд-то кто по автомобильному баллону ладонью хлопает… Только приглушенней… А потом раздался голос, высокий такой, со скрипом. Как из под воды. Голос сказал вкрадчиво: «папаня…» Я просто к простыне прилип. Потом вскочил, побежал на кухню, валерьянку прямо из пузырька глотнул… Вернулся, а он опять — «папаня, а папаня? Ты куда уходил-то?» Я прямо чуть не двинулся… На кухню, говорю, а сам думаю — конец, с ума сошел… А он продолжает: «папаня, спрашивает, как там снаружи-то?» Я говорю — нормально. А он снова: «Ты папаня, правду говори, точно нормально? Ф то я, грит, не стану, грит выбираться-то, если что не так…» Я весь мокрый…
Тут кто хошь ноги обольет,- сказал бюст.
Не суди по себе!- рассвирипел пень.- От пота мокрый я был… Да… Я говорю, все в порядке, можешь не беспокоиться… А он свое: «Квартирка-то как», спрашивает. Я говорю, просторная… «А телек какой? А маманя не злая? А зарплата у вас ничего?» Я его успокоил… Потом он спросил, а куплю ли я ему велик, Я говорю, до велика тебе еще расти надо, а он говорит: ««а все равно купи…»»Я обещал. Он сказал: «Ну ладно, ждите.» И больше в ту ночь, да и вообще больше не было таких разговоров. Я потом стал думать, что все приснилось мне, что перенервничал накануне. Вобщем, родился… Все нормально, визжит, спит, пеленки обделывает… Я совсем успокоился, жене, естественно, вообще ничего не сказал. Но вот когда ему уже месяц было, пошли мы с ним как-то гулять. Он в коляске, я в дубленке, гуляем по парку… Вдруг чувствую, он на меня во все глаза смотрит… У меня мороз по коже… Смотрел, смотрел, а потом и говорит: «Ты чего, папаня, велик-то не купил?» Дальше я не помню, что было… Помню только, что домой я его прикатил… Хлопнул дверью и выбежал на улицу. Бегал как безкмный, забежал в парк, споткнулся, упал…
Очнулся — гипс, закрытый перелом,- язвил бюст.
Тихо! — скомандовал пес, как тогда пню…
Очнулся, это точно…- с шипением вздохнул пень.- Только пнем… Что я пережил, рассказать невозможно, только почему пнем? А? Не знаете, и я не знаю…
Прямо Кафка, — пробормотал пес.- «Превращение». Только там в жука… Не читал пень?
Никакую кафку я не читал,- обиделся пень.- Мне и без нее плохо было. Потом решил я из Москвы податься… Я ведь пень, а уж пню-то где как не в лесу жить? Вот. А по дороге я встретил бюста… Это он уже рассказывал… Вот и вся история.
Вот и все наши истории, дедушка,- подвел черту пес.- Интересно?
Интересно,- задумчиво сказал дед Кузьма,- только теперь у нас история поинтереснее будет… Идемте второго смотреть…
До выхода леса клином было ближе, чем до овражка. Шли недолго. Когда приближались, пес опять забеспокоился.
Там и человек есть,- удивленно сказал он.- Пахнет.
Метрах в десяти от кустов, покрытых снегом, где спряталась компания, опершись спиной о дерево и скрестив руки на груди, стоял голый мужчина. Его тело покрывал золотой загар. Густые волосы глубокого медного цвета были аккуратно уложены. Рот застыл в безжизненной но ослепительно белозубой улыбке. Сильный подбородок и прямой нос вкупе с атлетическим телосложением создавали впечатление симпатичного… кого? Апполона, пожалуй — пес был сметлив. Только глаза были залеплены снегом.
Но самым странным оказалось, что напротив в нерешительности и в то же время как загипнотизированная стояла молодая женщина в короткой шубке.
Красивая, невольно отметил дед Кузьма. Она не отрываясь смотрела на Апполона. Тот вдруг резко расцепил руки и развел их в стороны, при этом другие части его тела не двигались. В золотистых волосах на груди был снег.
И тут деду стало совсем непосебе, когда женщина стала быстро раздеваться. Он укутался в тулуп. Пес смотрел презрительно, бюст аж рот раскрыл и выкатил глаза, пень тяжело сопел. Женщина вешала предметы туалета на ветку, глядя при этом только на «голыша». Дед был стар, но и он крякнул, когда увидел ее фигуру… М-да, баба!, подумал он про себя. Раздевшись совсем, та подошла к Апполону ближе, еще ближе, совсем близко. Потом ее руки обвили его шею. Апполон не двигался. Затем резко, как у автомата в метро, соединились его руки. Женщина вскрикнула. Колени Апполона подломились, и они опустились. Не выпуская женщину из рук и не меняя своей безжизненной улыбки, голый стал марионеточными движениями зарываться в колючий снег, пока их совсем стало не видно…
Позже женщина измученно выползла из снега, тупо оделась и , опустив голову, держа в опущенной руке шапку пошла от леса к дороге на автобусную остановку. Апполон редкими но резкими движениями встал, снова припал спиной к дереву, скрестив руки на груди, и уставился залепленными глазами сквозь деревья на дорогу. Он опять ждал.
Бюст глупо хихикнул.
Лес-то он не портит это точно,- нервно посмеиваясь сказал он.- Он по другому делу. Ги-ги…
Стряхну!- свирепо сказал пень.- У тебя ниже пупка вообще ничего нет, а туда же! Я чувствую, как трясешься весь, прямо противно…
Дед не слушал эту болтовню. Он снял ружье и прислонил его к дереву. Дед был в бешенстве.
Уж я ему зубы акульи вышибу,- прохрипел он. Рядом валялся толстый сук.- Щас я ему городки устрою…
Дед подошел и встал метрах в пяти напротив Аполона. Встал поудобнее и отвел назад руку с суком.
Фигура называется «письмо от деда»,- задребезжал бюст.- Распишитесь в получении, уважаемый голый.
Не поможет.- успел сказать пес.
Дед метнул, вложив в бросок всю свою ярость. В момент, когда сук-бита оторвался от его руки, рот Апполона резко открылся. С треском сук застрял между зубами. Не шелохнувшись, голый перекусил его пополам, языком медленно выдавил наружу щепки, и лицо его снова застыло в мертвой белозубой улыбке.
Даже снег из глаз не выпал.
Ты ему в другое место метнул бы,- сказал бюст.- Авось отшиб бы…
Бесполезно,- пес грустно смеялся.- И бульдозером не свернешь…
Ну и соседей нам подсунули.- смех все больше его разбирал.- Надо же такое… К нему наверное из города ездят… Живые ведь бабы, а к этому чучелу за тридевять земель едут… Вон снег вокруг разрыхлили, да и следы к дороге не одни… Значит, не одна уже тут побывала… А на нем даже снег не тает.
Дед Кузьма чувствовал себя совсем разбитым. Он стоял, опустив голову и тяжело дыша. Думать вообще не хотелось.
Пойду домой, полежу, ребята,- извиняясь сказал он.- Плохо мне что-то…
Идите,- понимающе кивнул пес.- Сегодня больше не приходите. Отдохните как следует, а завтра вечером опять на полянке встретимся. Да хворост-то не собирайте, мы сами.
До завтра.- устало сказал дед и направился к дороге. С дороги навстречу ему сошла девушка. Дед сразу понял, куда она идет. Злость снова охватила его. Он встал на пути. Девица остановилась в нерешительности.
Пустите,- сказала она,- мне туда надо.
Дед молча стоял.
Да пропусти же, старый !- злобно сказала девица.
Шарик, ко мне! — крикнул дед.
Пес понял игру. Громко тявкая, он подбежал к деду и стал крутиться вокруг девицы.
Убери собаку, старый дурак!- завизжала девица.
Уходи, дура! Куда лезешь, глупая! Иди отсюда!
Девица попыталась прорваться. Она толкнула деда в грудь, он от неожиданности сел в снег. Но прорваться не удалось: пес, взмыв в воздух, сбил ее с ног со спины. Упав, та завизжала пронзительней.
Загрызет, если не уйдешь, — отдуваясь сказал дед.
Я на вас в суд подам.- кричала девица. — Людей собаками травите!
Шарик, оставь.- сказал дед. Пес, усмехнувшись одними глазами, отошел.
Вы..бы-ы-ы… мне всю жизнь сломали…бы-ы-ы…- и хлюпала носом.
Дед , ничего не говоря, поставил ее на ноги. Повернул лицом к дороге и толкнул в спину. Дед с псом молчали до тех пор, пока ее не увез рейсовый автобус.
Ты за Шарика прости, — сказал дед, даже не заметив. Что говорит на «ты».
Ничего, Кузьма.- сказал пес.- Есть и лучше, конечно, клички… Ничего… Хоть одну прогнали. Дура.
Дура, а жалко…- сказал дед. — Пойду я. Совсем ослаб.
Держись, пожалуйста.- пес явно переживал за деда.
Дед пошел домой.
Когда пес подбежал к лесу, раздался ржавый голос:
Тебе бы на границе служить!
Пень не выдержал и стряхнул приятеля в снег.
х х х х х х
Дед Кузьма заболел. Заболел без температуры, без озноба. Его одолела слабость. Дед лег, как только пришел домой. И пролежал два дня. От предложенного дочерью врача дед наотрез отказался. Он знал, что переборет все сам, что с ним ничего плохого просто не должно случиться. Он даже не беспокоился за оставленное ружье. Слабая улыбка появилась на его лице, когда он подумал, как возгордится бюст, когда пень корнями наденет ему через грудь двухстволку. Вечером, на следующий день после тех событий он как буд-то чувствовал, что его друзья выходят на опушку и смотрят в сторону деревни. Потом ему вспоминались»оборотни», и он опять чувствовал злость.
Через два дня дед Кузьма поднялся. Слабость прошла, и к вечеру дед уже шагал к лесу. Погода изменилась. Дул сырой ветер, снег отяжелел, по серому небу шли рваные облака. Весна давала о себе знать даже раньше, чем предполагал дед. Лес казался грустным, как и небольшие поля рядом с ним. На душе становилось как-то горьковато-сладко.
… Костер на поляне пылал вовсю. Пес, почувствовав, что дед приходит в себя, сказал пню, тот набрал огромную кучу хвороста, и они разожгли веселый огонь. Бюст, как и предполагал дед, был наряжен двухстволкой. Когда дед появился, он, конечно, не удержался.
Оружие хранил, как именное. Ночей не спал. Враги пытались отнять, я отстреливался.
Дед снял с бюста ружье и надломил его. В стволах сидели те же два патрона, истраченные на музыканта.
Чем же ты отстреливался?- наивничая спросил дед.
Бюст замялся.
С выздоровлением, дед Кузьма,- сменил тему пес.- Мы Тут без тебя без дела не сидели. Ты почувствовал, что весной подуло? Почувствовал? И эти, — пес мотнул головой в леса, — тоже засуетились. Даже вместе собрались. И бегать начали. Боятся они весны-то. Я вчера бежал по опушке и увидел такую картину: оба они стоят и смотрят — глаза-то открыли — на весенеющий пейзаж. Облака, поле — все весной пахнет, хоть и пасмурно сейчас. Меня они, конечно, не заметили. А я ухитрился им в глаза заглянуть. Бр-р-р-р-р… Там пусто. То есть дырки, в которых только страх и ненависть… А потом они — ты не поверишь — стали берлоги себе рыть… Толстый даже контрабас оставил, а лесу он повалил-таки. Хотят перелетовать, как лед в глубоком погребе. У обоих руки в комьях земли, пальцы скрючены. Прятаться собрались, гады… Нам их извести надо до того, как зароются. А они уже и дышат тяжело, прямо как задыхаются на весеннем воздухе. Потом зароются, их отсюда в жизни не выкуришь. Апполон-то даже к бабам охладел… Хотя, пока весной не потянуло, не одна еще к нему приезжала. Я шугануть не мог без тебя, извини…
Так,- сказал дед. Он напряженно думал.- Прятаться собрались, говоришь. Так. Дышать вдруг стало тяжело. Так. Угу.
Придумал что-нибудь? — спросил пень.
Дед поднял руку — погодите, мол, не сбивайте с толку.
Потом весело хлопнул себя по коленкам.
Придумал, елки-моталки! Эх голова, не хуже чем у бюста!
Дед сильно радовался.
— Что придумал-то? — завертелся от нетерпения пес.
И дед изложил свой план. Излагал он долго и сбивчиво, но винить его было нельзя. Возбуждены были все. Когда дед закончил, пес сказал:
Попробуем, — он весь светился надеждой.- Попробуем, дедушка!
Пень нервно шарахался по поляне. Он тоже поверил в успех. Бюст с восхищением смотрел на деда:
Во дает, старикан. Ну башка! Прямо будто я все выдумал — так здорово…
Дед посмотрел на небо.
Только бы мороз раньше времени не ударил. Послушаю синоптиков сегодня.
Не надо синоптиков слушать, расстроят. Я и без них знаю, что успеем. Мороз вдарит обязательно, но мы раньше обернемся.
А если не сработает?- засомневался пень.
Выбрось эту мысль из головы, — приказал пес. — С таким настроением ни хрена не выйдет. Веселее надо!
Тогда до завтра, — сказал дед. — пойду снаряжение готовить…
Остаток дня дкд Кузьма готовил снаряжение. Первым делом он привел в порядок большие санки. На этих санках возили когда-то дрова, бочки с водой или чем-то другим, они спокойно могли выдержать большую тяжесть. Затем дед ходил по знакомым и просил одолжить другие части снаряжения: толстый длинный канат, запасной стальной шнур на всякий случай (и случай этот представился потом), крепкие веревки. Знакомые деда сначала решили, что тот потихоньку свихнулся, но потом убедились, что дело у него действительно серьезное, хотя он даже намеком не дал понять в чем оно, это дело, заключается. И спрашивать не стали, привыкли уже к чудачествам деда.
Дед сам пости никогда не пил, но на этот раз сунул в карман поллитру: «Боевые сто грамм всем помогают…»
Снаряжение было готово и лежало на санях во дворе. Дед положил сверху лопатку, еще раз все проверил и пошел в дом спать. Ему обязательно надо было выспаться. И он уснул сразу и крепко.
… Пес в тот день следил за оборотнями. Те рыли себе ямы. Они не разговаривали между собой, даже не поворачивали головы друг к другу, но были вместе. Псу было страшно смотреть, как в наступающей темноте эти двое скрюченными пальцами, как землечерпалками, выворачивали мерзлую землю. Контрабас «заслуженного артиста» (пес был уверен, что правильно разгадал звуки) жалко валялся в снегу. Иногда двое резко вскакивали и быстро, но все теми же движениями марионеток, шли на опушку и смотрели в поле. Ветер сырел. Снег уплотнялся. У обоих были широко раскрыты рты. Как рыбы на воздухе, подумал пес. Каждый раз они выходили смотреть на одно и то же место («а вот это хорошо!»- решил пес).
Когда совсем стемнело оборотни застыли в искареженных позах над своими ямами спасения. Чтобы продолжить рытье на рассвете. «не подведи, ветер,- думал пес, высоко подняв нос ему навстречу. Потом усмехнулся: ну и патетику развел..» И пошел к костру. На следующий день все должно было решиться.